LUCY IN THE SKY WITH DIAMONDS

Часть I 

Экстремальный спорт – это вовсе не скейты и сноуборды. Экстремальный спорт – закончить пединститут в городе Армавире, приехать в Сочи с «тремя рублями» в кармане, снять комнату и устроиться воспитательницей в детский садик. Бабушка говорила: «оставайся дома». Плакала, приводила разнообразные аргументы – от  «одиноких девушек всюду подстерегают маньяки» до «будешь есть один «Анаком», и в двадцать пять заработаешь язву». Вообще-то мне двадцать семь, и я успела поработать в магазине - год торговала овощами и фруктами, но хозяин, спокойный и интеллигентный армянин  Рубик, в прошлой советской жизни инженер измерительных приборов в каком-то Бакинском НИИ, сказал однажды: «ради Бога, извини, Люда, но я вынужден тебя уволить. Ты очень, очень непрактичная. И для торгового работника слишком…эээ… добрая»  Ну да, я не могла не подарить пару бананов бабульке, которая покупала у меня картошку не на вес, а на счет (всегда покупала семь картофелин – счастливое число), и у которой в рваном кошельке устроилась на зимовку последняя  тусклая десятка. Ну, так я тут же, только бабулька скрылась за углом палатки,  вернула в кассу пару червонцев. Потом была другая бабулька. Потом десятилетний сосед Санька, которого воспитывал сильно пьющий папа. Папа никогда не мог вспомнить, куда же, собственно говоря, подевалась мама, на этот счет у него было множество всяких версий.   Санька был вечно голодным, а в декабре у нас, появились сладкие абхазские мандарины. «А, правда, мандарины пахнут Новым годом?», - грустно спросил неизвестно откуда возникший Санька, глядя на меня снизу вверх слезящимися от ветра круглыми вишневыми глазами. Я молча взвесила полкило мандарин и переложила из своего кошелька в кассу несколько смятых бумажек.

- Сил нет смотреть, - вздыхая, сказал Рубик. – Ты не то чтобы глупая, но мотивация у тебя неправильная. У торгового работника мотивация должна быть такая:  в конце рабочего дня положить себе в карман хоть пятерку без ущерба для хозяина. Понимаешь, джана, нет? Увольняю я тебя.

И, ни с того ни с сего,  под занавес выдал премию к Новому году – пятьдесят долларов. В связи, с чем у нас с бабушкой новогодний стол был что надо – оливье, винегрет, холодец, селедка под шубой и бутылка шампанского.

Бабушка воспитывала меня одна с тех пор, как мои родители-альпинисты погибли под лавиной. Вот откуда у меня постоянные размышления об экстремальном спорте. С тех пор я даже на колесо обозрения не сяду, даже если мне доплатят. Тем более удивительно для бабушки было мое решение уехать в южную столицу нашей родины, в гордом одиночестве и без сапог.

- Да и курточка так себе, - горевала бабушка. – Одно название. Людка! Ты слышишь меня или как?

Насчет курточки – это она зря. Она была предметом моей гордости и зависти однокурсниц. Все прошлое лето я отдала детскому лагерю «Юный нефтянник» и, поскольку совмещала в одном лице воспитателя шестого отряда и педагога-организатора (читай: массовика – затейника), то уже  в начале осени разрывалась на части: мне хотелось мобильник и стильную куртку цвета кофе с молоком, которое я видела в витрине бутика. Курточка победила. Да, ее нельзя было азвать особо теплой, но она была просторной, если под свитер поддевать футболку, а на свитер надевать связанный бабушкой черный кардиган, то Сочинской зимой в ней было даже жарко.

У меня была возможность реализовать одну из двух династических традиций – стать альпинистом, как родители, или педагогом, как бабушка. Но, поскольку, от  одного слова «горы» меня начинало тошнить, выбор «дошкольное воспитание» был для меня правильным компромиссом между фатальным родительским экстримом и благородным  «русским языком и литературой», которую всю жизнь преподавала бабушка в  средней школе номер два.

В Сочи стараниями бабушки меня поначалу приютила ее бывшая ученица Ира – в прошлом Петренко, а теперь Каладжян. Ира сказала, что я могу пожить у нее несколько дней, пока не найду комнату, но не дольше недели, потому что из командировки должен вернуться  ее бой-френд.  Путем несложных логических  рассуждений я сделала вывод, что, по-видимому, временно отсутствующий бой-френд, носки которого стыдливой монолитной кучкой громоздились под ванной, и некто Каладжян – разные люди. Некто Каладжян назывался бы не бой-френдом, а мужем. Немножко осмотревшись в небольшой двухкомнатной квартирке, я сделала очередное умозаключение: вероятно, Каладжян уже бывший, а фамилию Ира оставила как весьма эффектную. Но я не спрашивала ее ни о чем – во-первых, мы даже не подруги, хотя в первый вечер и приговорили бутылочку «Мартини», слушая Цезарию Эвору  и рассуждая о дурном влиянии попсы на молодое поколение. Ирина  тепло отзывалась о бабушке и даже попыталась принять участие в моем трудоустройстве: вернувшись на следующий день, сказала, несколько смущаясь, что им в офис срочно нужна уборщица, но, собственно говоря, и делать-то особо ничего не надо, и всякая там бытовая химия, и моющий пылесос… и зарплата, в общем, необидная – 200 долларов, почему бы и нет, на первое-то время?

- Ты подумай, - сказала она мне.

Сама-то она работала офис-менеджером, и у меня возникла версия, что срочно найти уборщицу в офис было ее прямой служебной обязанностью, а тут подвернулась я – с неопределенными перспективами и без сапог. Но я, благодаря посещению организации под названием «Департамент образования»,  уже нашла этот садик на КСМ, где нужна была воспитательница на полтары ставки.

- Я лучше по специальности, - сказала я Ире Каладжян.

Она пожала плечами.

- Ты, когда снимешь квартиру, обязательно позвони, - сказала она. – Вдруг подвернется что-то более интересное. Недавно вот была вакансия продавца-консультанта в наш магазин.

Ее фирма занималась поставками котельного оборудования. Я не стала объяснять ей, что действительно хочу работать в детском саду. В глубине души я отдаю себе отчет, что попадаю в ноль целых одну сотую процента людей в нашей стране, которые хотят заниматься таким экзотическим и, по нынешним временам, безнадежным в финансовом отношении делом.

Первую свою комнату я сняла прямо рядом с детским садом, в хрущевке, у одинокой женщины  Ангелины Михайловны, пенсионерки, которая спала до полудня, ходила по квартире в коротком топе и велосипедных шортах, что при ее увесистых габаритах выглядело экстравагантно,  и  до двух ночи слушала на проигрывателе польскую эстраду семидесятых.

Прошло четыре месяца после моего переезда в Сочи. За это время я сделала много чего. Купила сапоги – как раз к середине февраля, прочла всего Фолкнера (из библиотеки Ангелины Михайловны) и, в конце концов, съехала с квартиры, потому что польская эстрада по ночам стала развивать у меня неврастению несмотря на дешевизну квартплаты.

В соседнем подъезде обнаружилась бабушка Софья Исааковна, единственным недостатком которой было то, что она очень громко разговаривает по телефону с дочкой, которая звонит ей из израильского города Эйлата. Видимо, именно осознание географической удаленности земли обетованной заставляло Софью Исааковну, в прошлом руководителя театральной студии городского Дворца пионеров, так форсировать голос. Потому что, повесив трубку на рычаг, она тут же довольно сообщала мне:

- Слышно, как будто из соседней комнаты звонят.

К счастью для моих уставших на работе барабанных перепонок, дочка звонила не слишком часто, а на почве общей педагогической практики мы с Софьей Исааковной нашли общий язык. У нее были очень больные ноги, спуск на посиделки во дворе с «подружками» был для нее большим путешествием. Но именно это обстоятельство сильно снижало плату за жилье – я должна была бегать в магазин и убираться в квартире.

- Что же Вы с детьми не уехали? - спросила я ее как-то.

- Куда? – округлила и без того круглые глаза Софья Исааковна. – Туда?

Еще она пекла изумительные пирожки с печенкой и делала такой форшмак, что я на один его запах без рук и без ног способна была приползти на кухню.

Был конец февраля, я сидела на подоконнике в игровой комнате и смотрела во двор садика. Во дворе молодые люди в ярких футболках с надписью «Голосуйте за Гуселебедева!» ремонтировали нашу детскую площадку и раскрашивали ее в веселенькие цвета.  Гуселебедев – объяснила мне нянечка Захаровна, это кандидат в депутаты городского собрания. Предыдущей его акцией было врезание новых «модных таких, кругленьких» замочков в почтовые ящики в близлежащих домах, тогда он покушался на мэрское кресло. Мальчики в футболках разнесли жильцам ключи, к каждому ключу было прикреплено бумажное сердце со словами «мы вас любим!» В силу отсутствия местной прописки я  вообще не буду ни за кого голосовать, но оттого,  что наша площадка приобретет новый вид стараниями Гуселебедева за его деньги, я испытывала мрачное удовлетворение. Длился тихий час, и детишки в спальне делали вид, что спят, а я время от времени заглядывала к ним и делала вид, что очень сержусь и сейчас что-то будет! Потом мы дружно ели полдник – запеканку с изюмом и кефир, и до самого ужина играли в бесконечную игру про Большое Космическое Путешествие. Сегодня мы высаживались на планету, где кто-то явно есть, но его не видно. Этот Кто-то делает всякие гадости: мешает спать, портит аппетит и, только отвернешься, разбрасывает все игрушки.  Его надо найти и обезвредить. Чем мои дети, визжа от радости, и занимались. Они по очереди приносили мне то большую плюшевую панду, то швабру с тряпкой, то поймали и привели за руку плотника дядю Вазгена и каждый раз сообщали: «Это он!» По непонятной для меня причине дядя Вазген вызывал у них особо сильные подозрения.  «Нет, - говорила я, - нет, непохоже. Ищите дальше».

Как-то незаметно прошло время после ужина, детей расхватали родители, которые по вечерам всегда страшно торопятся, да и по утрам торопятся, шумят на мальков и прикрикивают, и уже с утра невероятно уставшие и раздраженные.

- Так жизнь-то, видишь, какая, - сказала нянечка Захаровна, когда я попыталась пожаловаться ей на родителей, - все бегут копейку заработать, а цены растут, да еще Олимпиада…  

При чем тут Олимпиада, я не очень поняла, но заметила, что все к месту и не к месту любят поговорить про нее. «Хоть и Олимпиада, никуда не поеду!» - сообщала в очередной раз Софья Исааковна своей непонятливой и настырной дочке.

- … но не все такие, - развивала мысль Захаровна, - вот папа Никиты, такой уся-пуся, сил нет. И весь из себя, и к мальчику внимательный. Только заходит редко. Ты бы обратила внимание, чего сидишь-то… Поговори с ним о педагогике, рисунки Никиткины покажи.

- Да ну тебя, Захаровна, - удивилась я такому безнравственному предложению. – Он же женат!

- Ну и чего? А ты, Люся, - девка молодая, оригинальная…

Уж да, оригинальная. Один нос чего стоит. Как у Барбары Стрейзанд, с той лишь разницей, что я не Стрейзанд и не в Голливуде.

- У тебя, небось, и парня-то нет?

- Нет, - призналась я.

- Ну и плохо очень! – осудила меня Захаровна.

Плохо это или нет, я не задумывалась.  Со своим  армавирским парнем Артемом, специалистом  шиномонтажа и загадочной процедуры «развал-схождение»,  я рассталась больше года назад, потому что он имел несчастье назвать меня «фригидной дурой», а в ответ от меня услышал, что это не я дура, а он лишен всякой фантазии, и за два года наших трепетных отношений  успел заколебать меня насмерть. Хорошо, что моя бабушка-словесник, не слышала, как я произношу слово «заколебать». Еще лучше, что она не слышала всего остального.

К началу восьмого моих детей расхватали, и только и только мальчик Митя сидел на ковре и складывал паззл про Микки-Мауса. Митю всегда забирала мама – тихая и немногословная, я даже не помню, чтобы когда-то толком с ней разговаривала. А папы, как следовало из документов, у Мити не было вовсе.

- Ну что, - сказала Захаровна, - один малец завис?

- Завис, - грустно согласилась я, – опыта решения проблем с зависшими мальцами у меня еще не было.

- Так позвони им домой, - предложила Захаровна.

- Митя! – позвала я его.  Он оторвался от Микки-Мауса и посмотрел на меня. – Мама тебя не предупреждала, что задержится?

- Нет, - сказал Митя и стал вертеть в руках коробочку от паззла.

- Ну, я пошла, - сказала Захаровна, - мне мужиков кормить. Ты не сиди, в крайнем случае, сдай его соседям.

Я позвонила по домашнему телефону, - как и следовало ожидать, трубку никто не взял. Мобильный телефон указан не был.

Без десяти восемь Митя подошел ко мне и со всей возможной четырехлетней серьезностью спросил:

- Как вы думаете, где может быть мама?

Хотела бы я знать, где может быть его мама! Мама может быть где угодно. Рассуждая логически. Но драматических, тем более трагических предположений высказывать было, конечно, нельзя.

- Мама задерживается, - сказала я ему. – Возникли непредвиденные обстоятельства. Давай я тебя одену и пока что к соседям отведу.

Я решила переписать домашний номер телефона Сороченко Оксаны Ивановны, и увидела на полях напротив фамилии надпись карандашом «раб» - и номер телефона. Рабочий, да. Пока Митя покорно влазил в штаны и курточку, я позвонила Оксане Ивановне на работу и услышала длинный зуммер факса на автоответчике. Ясно. А кем она работает-то?

- Митя, кем работает мама?

- Директором, - тихо сказал Митя.

Директором? Эта женщина была похожа на кого угодно, но только не на директора.

 - Директором чего?

- Я не знаю, - задумался Митя и стал теребить пуговицу курточки, которая и так держалась на честном слове.

- Ну, попытайся вспомнить, Митька, - попросила я. – Это очень важно.

- Я недавно просил у мамы «Лего», ну там такое, про замок с рыцарями, а она мне сказала, что сейчас купить не может, чтобы я подождал до Нового года. Потому что она работает директором, и на Новый год ей дадут большую зарплату.

Эх, подумала я.  Похоже, что мама Мити, Сороченко Оксана Ивановна, взяла большой тайм-аут, месяцев этак на восемь, чтобы накопить на «Лего», которое стоит нереально дорого. Директор. Это она для него придумала.

Мы вышли на улицу. Стемнело и над крыльцом зажглась аварийная лампа. От этого стало тоскливо. Можно было бы, конечно, позвонить заведующей, но она пьет воду в Пятигорске. А заменяет ее такая жаба, что я и звонить ей не буду.  Она вообще не умеет разговаривать – только орет.

- Митя, а у тебя бабушка, дедушка есть? Может быть, тетя?

- У меня бабушка в селе.

- В каком селе?

- Не знаю. Там речка есть.

Ясно. Отпадает пока. Одна надежда на вменяемых соседей.

Жил Митька недалеко. Мы поднялись на четвертый этаж хрущевки – один в один та, где живем мы с Софьей Исааковной, и я сделала несколько контрольных звонков в их квартиру. За дверью было тихо. Тихо было и за соседней дверью, а за следующей, напротив, раздавался какой-то гвалт. Дверь приоткрылась, и в сизом сигаретном дыму возник мужик в трениках и в грязной белой майке. Увидев меня, он немедленно проявил радушие и стал настойчиво требовать «зайти, не обидеть, проявить понимание». Последняя просьба напугала меня особенно. Какое такое понимание я должна проявить? К счастью, появилась пьяная решительная женщина, втянула его за майку вглубь коридора и, подарив мне на прощанье полный желчи взгляд, захлопнула дверь. Мы с Митькой эвакуировались этажом ниже, но надежда на соседей начала таять. На третьем этаже нехотя открыла старенькая супружеская пара и вежливо, но твердо старики объяснили мне, что мальчика они не возьмут даже на ночь, потому что «нет здоровья» и «зачем нужна такая ответственность». Маму Мити они знают плохо,  она «квартирантка». Снимает квартиру.

- И в соседнюю дверь не стучитесь, - сказали они, - там тоже квартиранты. А напротив – арендуют под склад косметики.

Мальчика на ночь могла бы взять и я. Просто у меня было, как выяснилось, нелепое предположение, что найдется какая-нибудь пожилая  добрая женщина, которая помнит, как Оксана Ивановна в школу ходила, и знает ее родственников до седьмого колена. Как же…

- Пошли, Митька, - сказала я. – Баба Софа нам пирожков напечет. Поспишь у меня на диванчике.

- Людмила Петровна, а вы найдете мою маму? – ускользающим голосом спросил Митька. В голосе я явно услышала подступающие слезы. И вспомнила, как он сегодня громче всех смеялся и подозревал швабру в тайных замыслах против человечества.

- Обязательно, - сказала я зачем-то. – Обязательно найду твою маму.

Вот дура! А если не найду? А, с другой стороны, если не найду, то - что тогда?

Продолжение в следующем номере.

Часть II 

Софья Исааковна распереживалась не на шутку. Обеспечила Митьку молоком и пирожками, включила ему телевизор и, оттеснив меня на кухню, драматическим шепотом спросила, что я собираюсь делать дальше.

- Маму искать, - устало сказала я. – Оксану Ивановну Сороченко.

- Надо звонить в больницы, Люся - сказала Софья Исааковна. И шепотом добавила: - И в морги.

- Господь с вами, - сказала я ей.

- А еще люди пропадают без следа, - горестно покивала Софья Исааковна. – Я читала заметку. Их воруют на органы. И увозят в рабство.

- Так в рабство или на органы? – зачем-то решила уточнить я.

- Люся, девочка! – погрозила пальцем Софья Исааковна. – Не иронизируй. Я еще не в маразме. И с одной почкой можно работать. Говорю тебе – звони.

Я открыла справочник на странице «больницы», долго смотрела на телефоны, а потом решила еще раз позвонить на работу. Вдруг охранник, какой подойдет? Хотя бы скажет, была она на работе или не была?

Длинные гудки, зуммер факса. Я ждала и ждала, хотя пора было вешать трубку.

- Да! – раздраженно сказал мужской голос так громко, что я отшатнулась от трубки и забыла, что хотела говорить.

- Да! – сказал голос. – Ну, быстро, быстро.

- Здравствуйте, - сказала я.  - Добрый вечер.

- Добрый вечер, - совсем уж неприветливо сказал голос, и мне показалось, что он передразнивает мою интонацию. – Если ничего срочного, умоляю вас, позвоните завтра.

- Я не могу завтра! – закричала я в трубку. – Я ищу Сороченко Оксану Ивановну. Она была сегодня?

- Я понятия не имею, - сказал голос. – Я даже не очень понимаю, о ком вы. Перезвоните завтра, спросите у секретаря.

 - А вы кто? – спросила я.

-  Я генеральный директор, - сказал он. – И, если вы будете меня сейчас трогать, то завтра наступит полный пипец.

- Кому? – совсем ошалев,  спросила я.

- Всем, - прозвучал апокалипсический ответ.

Хуже всего было то, что после этого он бросил трубку.

Я подумала немного, сделала глубокий вдох, потом выдох, и снова набрала номер.

- Вы обалдели совсем? – спросил меня голос.

- Слушайте внимательно, - неожиданно для себя сказала я. – За маленьким мальчиком в садик не пришла мама. Сороченко Оксана Ивановна. Я воспитатель. Мальчик у меня. Этот телефон – ее рабочий. Мальчик плачет. Понятно?

- Понятно, - озадаченно ответил голос. – Но…

- Надо найти кого-то, кто знает, была она на работе сегодня или нет. Вы у нас кто?

- Генеральный директор.

- Вы несете ответственность за весь персонал, - сказала я первое, что пришло в голову. – По закону.

- Да пошли вы… - устало сказал он.

- Я-то пойду, - с угрозой пообещала я.

Видимо этот генеральный директор еще до моего звонка был чем-то деморализован, потому что фразы в форме наезда он переносил с трудом.

- Хорошо, - сказал он мне, - перезвоните через пять минут. – Я постараюсь узнать.

За пять минут я съела шесть пирожков с печенкой.

- Ее не было, - сказал голос. – Я дозвонился секретарю. Сороченко в ее подчинении.

- А кем она работает?

- Уборщицей. Я утром пришел, а у меня корзина для бумаг доверху полная. Но я не придал значения…

Уборщица, вот оно что. Я – ее несостоявшаяся коллега. Уборщице нужно много времени, чтобы на  «Лего» накопить. Год. А мне, наверное, два…

- А мальчик-то все плачет? – вдруг спросил он.

- Ну, честно говоря, уже нет. Мы его отвлекаем. Мальчик-то мелкий совсем, четыре года…

- Говорите адрес, - сказал он.

- Мой?

- Нет, мой!

Я торопливо продиктовала адрес.

- А зачем вам? – на всякий случай решила уточнить я. – Вы нам гуманитарную помощь пришлете?

- Я сейчас приеду, - сказал он и бросил трубку.

Через пятнадцать минут зазвонил телефон.

- Это вы? – сказал уже знакомый голос. – Выходите.

Наверное, только такие безапелляционные дядьки и становятся генеральными директорами.

Я спустилась вниз. У подъезда стоял синий «Фольксваген». Это несерьезно, подумала я. Не директорская машина. Автомеханик Артем в свое время мне целую лекцию о машинах прочел.

Он вышел и задумчиво рассматривал меня. У него были достаточно длинные – до воротника и изрядно спутанные волосы. Я подумала, что, наверное, когда он нервничает, волосам достается больше всего – просто руки сами тянутся к голове и устраивают там беспорядок. Сама такая. Глаза у него были темные и безумно уставшие. А вот что меня утешило, так это его нос. Не одна я такая на свете. Завершали картину джинсы и какая-то несерьезная, но, возможно, и недешевая вельветовая курточка мышиного цвета.

- Меня зовут Алексей, - наконец-то сказал он.

- А отчество?

- Зачем?

- Ну, - растерялась я, - вы, наверное, старше меня.

- Наверное… Откуда вы, душа моя? Из маленького кубанского хутора?

- Вроде того. И меня зовут Людмила.

- Людмила, - повторил он. – Кошмар.

Отлично, мне тоже не нравится мое имя. Интересно, мы так и будем дальше стоять?

- А зачем вы приехали? - спросила я о главном. – Зачем, если у вас пипец?

- Пипец наступит в любом случае, - сказал Алексей. – Если завтра утром Налоговая не получит мой отчет обо всей нашей контрактной истории за последние три года… Но даже если и получит, питец наступит все равно.  Пока я вел с вами телефонные переговоры, я это почему-то понял.

- А вы директор чего?

- Ой, Люда… - поморщился он.- Оно вам надо? Мы производим опорные конструкции для мостов и тоннелей. Представляете?

- Не очень, - честно призналась я.

- А конкуренты тоже производят это же самое. И очень хотят госзаказ. И мы хотим.

- И, если вы его не получите, наступит этот самый пипец?

- Точно. Поэтому я и сидел там как дятел с этим отчетом.

Он вдруг улыбнулся. Улыбка у него была хорошая – внезапная и какая-то детская.

- А почему вы свои подчиненным отчет не поручили? У вас же есть подчиненные?

Вот, спрашивается, почему меня интересуют его проблемы? Своих мало?

- Подчиненные есть, - кивнул Алексей. – Но они козлы. Только один Шаламов не козел, но стучит конкурентам. Ну, ладно… - он попытался  убрать волосы со лба, но попытка не удалась. Я подумала некстати, что неплохо было бы его причесать. Или постричь.

- Давайте ближе к мальчику, - сказал он. – Я дал домашнее задание своему секретарю. Она сейчас сидит и обзванивает больницы, райотделы милиции и все такое прочее. И отзванивается мне каждые двадцать минут. Как только что найдет, мы туда поедем. А пока мы с вами будем кататься по ночному городу и слушать музыку. Потому что, я так понял, мальчика есть с кем оставить?

- А как это вы поняли? - удивилась я.

- Я внимательный. Вы мне сказали: «мы его отвлекаем».

Как только мы выехали со двора, зазвонил его мобильный.

- Ничего? – спросил он. – Давай дальше. Что кончилось? Больницы кончились? Давай по второму кругу. Надежда, - сказал он мне, - умирает последней. Да, Люда?

Мы катались по ночному городу и слушали «Битлз».

- У меня полное собрание сочинений, - похвастался он. Я битломан. Страшный. За винил шестьдесят восьмого года жизнь отдам. А вот, Люда, про вас песенка. Называется – «Lucy in the sky with diamonds».

- Люси в небе с алмазами, - машинально перевела я.

- Пять баллов! – получила я одобрение генерального директора. – Или вы знали?

- Да нет, я  вообще-то в школе хорошо училась, - почему-то я страшно смутилось, как будто признание о хорошей успеваемости странным образом портило мою репутацию. Вот, скажет, хорошо училась, а работает воспитательницей в детском саду. Почему-то принято считать, что воспитательницами работают одни дуры и неудачницы.

- Странно все же, что вы приехали, - сказала я ему.

- Да нет, нормально… А если мы найдем Оксану Ивановну хотя бы в относительном здравии, мы с вами поедем в ресторан, - без всякого перехода сообщил он.

Я подумала, что ослышалась.

- Куда поедем?

- В какой-нибудь кабак. Хотите?

- Когда?

- Сегодня ночью.

- А налоговая?

- Да ну ее, - Алексей вытащил из бардачка пачку сигарет. – Ничего, если я закурю?

- Мне на работу завтра. И Митя…

- Ах, да, Митя. Понимаете, я приехал, потому что у меня тоже есть сын, и, если он попадет в сложную ситуацию, неплохо было бы, чтобы рядом оказался кто-то, кто станет о нем беспокоиться. Вроде вас. Вы хороший человек, настоящий тимуровец.

Видимо он не мог долго держать серьезную ноту, его постоянно сносило в иронию.

- А где ваш сын? – спросила я зачем-то.

- Он с мамой. Далеко. В Австрии.

Сказать мне было нечего, и я стала смотреть в окно. Оказывается, ночью в центре очень красиво. И очень светло.

- Только он уже взрослый, - продолжил тему Алексей. – Ему девятнадцать.

- А вам тогда сколько? –  удивилась я и тут же пожалела, что спросила. Кажется, это невежливо. Или только у женщин спрашивать невежливо?

- Ну, я старше вас, как вы тут правильно заметили. Мне будет сорок шесть. Послезавтра.

Сколько?! Нет, этого не может быть.  Этот худой парень в джинсах и вельветовой курточке на самом деле сорокашестилетний дяденька? Невероятно.

Я осторожно посмотрела на его сосредоточенный профиль – именно в этот момент он вдохновенно нарушал, совершая левый поворот там, где его нет и быть, не может.

- У вас замечательный нос, - сказал он мне, глядя на дорогу. – Как у Барбары Стрейзанд.

- У вас тоже ничего, - решила я не оставаться в долгу.

- Вот именно. Представляете, какие у нас будут дети?

«Надеюсь, он шутит», - растерянно подумала я.

- Я шучу, не волнуйтесь, - сказал он. – Нам с вами запретят  иметь детей. Потому что они будут самыми носатыми в стране. А это прямое нарушение антимонопольного законодательства.

И тут зазвонил телефон.

- Ты умница, - сказал он кому-то спустя минуту. – С меня шоколадка. Не ешь сладкое? Пиццу? Хорошо, просто поцелуй. Ладно, три.

Почему-то я немедленно расстроилась.

- Нашлась наша Оксана Ивановна, - сказал он. – С тремя переломами и сильным сотрясением, но, главное, живая. В больнице. Поехали,  Люда, посмотрим, как она там.

- А что с ней случилось?

- Я не очень понял… Кажется, под машину попала. Она то ли без сознания была, то ли в шоке, в общем, не могла сказать, как ее зовут. А когда моя девочка стала по второму кругу обзванивать, она в сознание пришла и, наконец, сказала, как ее зовут. Правда, я молодец?

- Вы молодец.

 Значит, поживет пока Митька у меня.

Оксана Ивановна лежала под капельницей с забинтованной головой и ушибами на лице.  Ее левая рука была в гипсе.

- С Митькой все в порядке, - сообщила я с порога.

Она попыталась кивнуть и заплакала.

- Вы не плачьте, - сказал Алексей из-за моей спины. – Вам вредно.

- Это вы? – Оксана Ивановна так удивилась, что сразу перестала плакать.

- Это он вас нашел, - сказала я ей. – Ваш директор.

История приключилась с ней грустная и банальная. В автобусе у нее вытащили кошелек со всеми деньгами. Она так расстроилась и растерялась, что выбежала не на своей остановке, вышла на улицу и, ничего не видя перед собой, стала переходить дорогу. И какая-то маршрутка сбила ее.

- Алексей Александрович, вы только не увольняйте меня, - Оксана Ивановна вздохнула и пошевелила рукой в гипсе. – Я Митьке к Новому году «Лего» обещала…

- Вы с ума сошли? – рассердился Алексей Александрович. – Чего это я вас буду увольнять? Лежите себе и ни о чем не думайте. Мы с Людой вам завтра все привезем.

Давно, очень давно, а, может быть, даже и никогда у меня не было такого хорошего настроения.

Дома я укрыла спящего Митьку вторым пледом, заварила себе зеленый чай с жасмином и долго смотрела на ночной город за окном. Сегодня мне определенно нравился даже очень удаленный КСМ.

Детей разбирали родители, я вяло жевала бутерброд с сыром и наблюдала, как гвардейцы кандидата Гуселебедев наносят последние штрихи в виде резного петушка над качелями. Петушок не хотел сидеть ровно и все время заваливался вбок. Гвардейцы, судя по их лицам и жестам, комментировали ситуацию, не стесняясь в выражениях. Я погрозила им пальцем.

- Людмила Петровна, тебя к телефону, - позвала Захаровна.

- С вещами  на выход, - сказал генеральный директор Алексей Александрович. - Свозим Митьку к маме. А потом какую-нибудь программу придумаем веселенькую.

- А откуда вы знаете мой рабочий телефон? – спросила я его.

- Ой, Люда… - вздохнул он.

Вельветовую куртку он сменил на светлый плащ, но  художественный беспорядок на голове был таким же.

- Привет, - сказал он мне. После чего открыл дверцу машины и достал с заднего сиденья гигантскую коробку «Лего». Глаза у Митьки стали как у дяди Вазгена большие и на выкате.

- Нашел самую большую, - гордо сказал Алексей Александрович.

- Как ваш пипец? – участливо спросила я его.

- Он наступил конкурентам, - широко улыбнулся он.

- Почему?

- Потому что я умный.

- В том, что вы умный, я не сомневалась с самого начала, - согласилась я и поймала себя на мысли, что смотрю на него как загипнотизированная. Просто не могу отвести глаз.

- Значит так, - сказал он, не переставая улыбаться, - если носатые дети в целом не вызывают у тебя отвращения, советую тебе прейти со мной  на «ты».

Сзади что-то возбужденно кричали гвардейцы кандидата Гуселебедев. Это окончательно отвалился и упал в песочницу злосчастный петушок.

- Хорошо, - подумав, сказала я. – Если ты мне разрешишь причесывать тебя хотя бы изредка.

- Пожалуйста, - разрешил он. – Только это бесполезно.